Никто не знает точно, кто позировал для Портрета старика (возможно, раввина), и эта загадка питала столетия спекуляций. Некоторые считают, что Рембрандт нашел свою модель среди еврейской общины Амстердама, которую он часто изображал с редкой эмпатией в 1650-х годах. Другие предполагают, что сидящий не раввин, а анонимный старец, черты которого Рембрандт преобразовал в универсальный символ мудрости и стойкости.

Неопределенная идентичность картины сделала ее отправной точкой для дебатов о связи Рембрандта с еврейским населением его города, а также о его привычке размывать границы между портретом и характерным изображением. Старик сидит в полутени, его глаза полузакрыты, но насторожены, а белая борода ниспадает на темную мантию. Рембрандт запечатлел его в момент внутреннего размышления, руки сложены или, возможно, он держит книгу, которая не попадает в кадр. Свет падает на его лоб и щеку, подчеркивая глубокие морщины и мягкость кожи, в то время как темнота позади него изолирует его фигуру, приглашая зрителя задуматься о его внутренней жизни.

Шапка с меховой отделкой и толстая мантия сидящего заставили некоторых интерпретировать это как портрет раввина, перек呼ая с другими работами художника, такими как Портрет еврейского старца (1654), но в отличие от более формальных портретов его современников, мазки Рембрандта свободны и исследовательски, придавая изображению ощущение непосредственности и человечности. Ранняя история картины остается неясной, и нет сохранившихся записей о ее первом владельце или заказе. Как и многие поздние работы Рембрандта, она прошла через множество рук, иногда приписывалась его ученикам, прежде чем была признана автографом. Сегодня она служит свидетельством позднего стиля Рембрандта, когда он предпочитал психологическую глубину поверхностной отделки и меньше заботился о лести, чем о правде.

Портрет старика (возможно, раввина) в настоящее время находится в крупной публичной коллекции, где она продолжает вызывать вопросы о идентичности, вере и силе живописи в раскрытии души.