Когда Питер Пауль Рубенс написал Юпитер и Ликаон в 1650 году, он вновь обратился к теме, которая fascinировала художников и ученых с древности: момент, когда царь богов наказывает человеческую гордыню. Этот миф, заимствованный из Метаморфоз Овидия, был любим в барокко за свою драматичность и моральную значимость. Сам Рубенс не раз возвращался к этой теме, и эта конкретная версия примечательна своей интенсивной энергией и театральной композицией, что является отличительной чертой его позднего стиля.

Точная комиссия картины остается неопределенной, но ее грандиозные размеры и мифологическая тема предполагают, что она была предназначена для образованной и состоятельной аудитории, возможно, для благородного коллекционера, очарованного уроками классической античности. Сцена, выбранная Рубенсом, — это момент гнева Юпитера: Ликаон, царь Аркадии, осмелился испытать всемогущество бога, подавая ему человеческое мясо. Юпитер, сидящий с громовым авторитетом, указывает обвиняющим пальцем на Ликаона, который отступает в страхе, уже начиная превращаться в волка. Молния сверкает на заднем плане, являясь визуальной метафорой божественного суда, в то время как искривленные тела и вихревые драпировки усиливают ощущение хаоса.

Энергичная манера письма Рубенса и мускулистые фигуры напоминают Микеланджело, но эмоциональная непосредственность и вихревая композиция являются отличительными чертами его стиля. В отличие от более сдержанных трактовок мифов Тицианом, Рубенс погружает зрителя в самую суть действия, делая моральные последствия неизбежными. Физическая история Юпитера и Ликаона менее документирована, чем у некоторых других мифологических полотен Рубенса. Вероятно, она оставалась в частных руках на протяжении поколений, что было обычным для таких грандиозных мифологических произведений, и ее медиум не установлен — хотя Рубенс обычно работал маслом на холсте.

Сегодня картина признается поздним произведением, написанным всего за десять лет до смерти Рубенса в 1640 году, и она служит свидетельством его постоянного увлечения мифом и моралью. Хотя ранняя история картины остается неопределенной, ее драматическое повествование и техническое мастерство обеспечили ей место среди известных мифологических сцен эпохи барокко.