В 1628 году молодой Nicolas Poussin создал свою первую известную работу на библейскую тему для римского патрона, запечатлев эпизод из Исхода, который ранее никогда не был изображен на холсте. История о том, как Моисей делает воду в Мара сладкой, редко изображалась в искусстве, что делает Моисей, делающий горькие воды Мары сладкими смелым выбором, который объявил о увлечении Пуссена менее известными чудесами Ветхого Завета. Эта картина положила начало долгому взаимодействию Пуссена с сакральной историей, и ее оригинальность не осталась незамеченной среди его современников в процветающих художественных кругах Рима. Сцена разворачивается в момент, когда Моисей, держа в руке жезл, поворачивается к израильтянам, которые только что обнаружили, что единственная вода в пустыне горькая и непригодная для питья.

По велению Бога Моисей бросает ветвь в источник, и вода становится сладкой. Пуссен располагает фигуры в композиции, напоминающей фриз: Моисей стоит в центре, его рука поднята в жесте власти, в то время как отчаявшиеся израильтяне собираются вокруг него, некоторые на коленях пьют, другие смотрят с надеждой или недоверием. Каменистый ландшафт и тщательное размещение сосудов и драпировок напоминают о классическом балансе Рафаэля, но эмоциональная интенсивность и акцент на динамике группы явно принадлежат самому Пуссену.

Использование света привлекает внимание к центру чуда — воде и самому Моисею, подчеркивая божественное вмешательство в условиях человеческой нужды. Точная ранняя история Моисей, делающий горькие воды Мары сладкими остается неопределенной, как и личность его первоначального патрона, хотя, вероятно, он был заказан членом французской эмигрантской общины Рима. Стиль и тема картины помещают ее в начало римского периода Пуссена, когда он впитывал уроки из античности и от своих коллег-художников, прокладывая свой собственный путь. На протяжении веков работа прошла через различные коллекции, ее атрибуция Nicolas Poussin никогда не вызывала серьезных сомнений благодаря ее характерному исполнению и композиционной строгости.

Сегодня она служит свидетельством ранних амбиций Пуссена и его пожизненной приверженности к тому, чтобы оживить драму священных текстов с помощью живописи.